Окончание. Начало - от 13 мая, вторая часть - от 5 июня 2009 г.
В 30-х гг. Д.В. Скрынченко трудился в Русской Матице, стараясь приобщить русских эмигрантов к русской культуре, сохранять которую становилось все сложнее и сложнее. Со времени переселения в Югославию прошло почти 20 лет, многие беженцы интегрировались в югославское общество. «Хочется что-нибудь для них сделать, – писал Дмитрий Васильевич, – чтобы они национально не погибли для России и не чувствовали себя брошенными».
«При всех затруднениях, которые кем-то чинятся, мне в моей культурной работе для русской эмиграции Матица Русская показывает несомненные успехи, и это меня радует и служит великим утешением. Хоть это я могу показать перед Родиной, когда она потребует от нас отчёта в том, чем мы занимались в эмиграции; мы не только грызлись между собой, но и ЕЁ, любимую, никогда не забывали и делали для НЕЁ, что могли». Русская Матица под его руководством сумела сплотить русские эмигрантские организации, находившиеся в Новом Саде: Правление колонии, НТСНП, русское сестричество, Приходский совет, общество русских инвалидов, церковный хор. «Матица поистине стала центром русской эмиграции», – записал Дмитрий Васильевич в дневнике. Об активности Д.В. Скрынченко на посту председателя отделения Русской Матицы говорит его переписка, лишь небольшая часть которой уцелела. В октябре 1935 г. Д.В. Скрынченко поздравил Васу Стаича, который стал председателем Матицы Сербской, и которого русские беженцы знали как «доброго друга русского народа и русской культуры». В декабре 1937 г. Дмитрий Васильевич обратился к работавшему в Праге известному русскому филологу Евгению Александровичу Ляцкому с просьбой прислать его монографию о «Слове о полку Игореве» для Русской Матицы. В середине декабря книга была получена, за что Дмитрий Васильевич искренне благодарил отзывчивого пражанина. Следует добавить, что в 1934 г. в библиотеке Матицы насчитывалось 4100 книг.
В феврале 1937 г. в Новом Саде Русская Матица, как и многие русские зарубежные организации, отмечала 100-летие со дня смерти А.С. Пушкина. С его именем было связано появление первого (и, пожалуй, единственного) праздника, объединившего всех эмигрантов – Дня русской культуры. По точному выражению П.Б. Струве, зарубежная Россия складывалась из трех вер. Прежде всего, вера в Бога, вера в недалекую реставрацию и вера в культуру, особенно литературу как средства спасения и возрождения России. «В 1924 г. в Эстонии по инициативе союза русских просветительных и благотворительных обществ был устроен праздник, названный Днем Русского Просвещения». На следующий год в Праге ряд русских академических и студенческих организаций подписали призыв, в котором они обращались к русским эмигрантам «с предложением устройства ежегодного «дня русской культуры», считая это одним из желательных способов объединения всех русских людей. Таким днём мы предлагаем избрать 8 июня нового стиля (26 мая старого стиля) – день рождения Пушкина, более чем кто наложившего печать своего творческого гения на язык русского народа». В 1924 г. в Эстонии был проведён первый праздник «День русского просвещения», который был приурочен к 125-летию рождения А.С. Пушкина. Инициатором его проведения стал «Союз русских просветительных и благотворительных обществ». Идея чествования А.С. Пушкина побудила секретаря союза в Праге А. Бёме предложить установить ежегодный русский праздник, общий для всей эмиграции и назвать его «День русской культуры». До нас дошло извещение, которое написал Д.В. Скрынченко в мае 1928 г.: «10 июня 1928 г. Матица и все русские организации, которые объединены вокруг нас, празднуют «День русской культуры». Торжество должно было начаться молебном в Соборной церкви. Затем предполагалось две лекции – проф. Е. Спекторского и профессора мужской гимназии серба С. Баницы, а вечером предполагался концерт. К юбилею великого поэта эмигрантские круги готовились тщательно и заранее. В 1937 г. празднование юбилея А.С. Пушкина в Европе происходило в 24 государствах и 170 городах, где жили русские беженцы. За год до празднования в Париже был образован «Пушкинский комитет», председателем которого стал бывший дипломат В.А. Маклаков, а его товарищами – И.А. Бунин и П.Н. Милюков. Интерес к Пушкину в среде русских беженцев был далеко не случайным. Культ Пушкина в эмиграции существовал в противовес советской филологии, которая усиленно занималась изучением творчества Н.А. Некрасова, М.Е. Салтыкова-Щедрина, писателей-народников.
10 февраля в кафедральном соборе Нового Сада была отслужена панихида по великому русскому поэту, а 7 марта состоялось торжественное заседание, которое посетил заместитель бана Нового Сада Св. Раич, а также епископ Ириней. Речь о значении творчества А.С. Пушкина для русской культуры произнес Д.В.Скрынченко. Он акцентировал внимание на том, что «напрасно большевики стараются присвоить себе Пушкина, который ни по своему воспитанию, ни по мыслям, ни по целям не подходит к большевической идеологии». Торжественная часть и концерт проходили в зале Спомен-Дома (Дома памяти) Короля Александра I, причем зал был полон. Фотографию об этих событиях поместил парижский еженедельник «Иллюстрированная Россия».
В конце 1932 г. правление русской колонии в Новом Саде приняло решение, «направленное на поддержание русских начал». Для детей русских эмигрантов было решено открыть курсы по русскому языку и русской истории, на что правление получило разрешение Министерства просвещения. Русский язык преподавала А.А. Сердюкова, а историю – Д.В. Скрынченко. Курсы были воскресными, их посещали дети русских, которые учились в сербских школах или гимназиях. Многие из них родились за границей и учились в сербских школах, поэтому при помощи курсов предполагалось восполнить те пробелы в знаниях по истории и литературе России, без которых невозможно чувствовать себя русским. Невзирая на то, что занятия посещало не более 15 учеников, курсы делали свое дело – они знакомили детей с русской национальной культурой. В мае 1933 г. работа курсов русского языка и русской истории завершилась. Дети русских беженцев познакомились с историей отечества с древнейших времен до Северной войны, а занятия русским языком включали в себя не только правописание, но и знакомство с русской литературой.
Невзирая на то, что курсы посещало не более 15 учеников, курсы сделали свое дело – они сеяли зерна национального самосознания. Дмитрий Васильевич осознавал, что он работает на будущее России: «Но пройдёт время, не станет здесь русской эмиграции, и будущий югославянский историк оценит нашу работу для Югославии, добросовестную, полную любви к молодежи, и помянет нас (искренно, а не дипломатически) добрым словом».
Большая часть времени Д.В. Скрынченко посвящал работе в гимназии. В июне 1932 г. женскую гимназию, в которой он работал, слили с мужской. Это грозило увольнениями в первую очередь для русских, работавших в системе просвещения. «Что будет с нами и в частности, со мной, один Бог знает», – записал Д.В. Скрынченко в дневнике. В этой гимназии он работал до лета 1936 г., а затем был переведён в мужскую, где ему было легче: не было того климата злобы и доносов, который отравлял ему жизнь в женской гимназии. В основном он преподавал латинский язык и историю, а иногда при необходимости географию и математику. Положение его нельзя назвать устойчивым – каждый год как «контрактуальному профессору» предлагалось пролить контракт, к тому же подобное положение означало более низкое по сравнению с сербами жалованье. Летом 1935 г. контрактуальным преподавателям не выплатили отпускных, из-за чего Д.В. Скрынченко задолжал и не смог послать перевод в Киев. А меж тем это был уже его 15 год работы в гимназии. В 1936 г. положение контрактуальных преподавателей ухудшилось. Прошел слух, что работающих по контракту с апреля 1937 г. будут увольнять или переведут на поурочную (почасовую) оплату, что в любом случае означало бы понижение жизненного уровня. Это возможное ухудшение не ускользнуло от внимания бывшего русского посланника В.Н. Штрандтмана. В письме принцу-регенту Павлу 1 сентября 1936 г. он писал, что «министерство внутренних дел, за весьма редкими исключениями, отказывается принимать эмигрантов в югославское подданство, что лишает их права искать себе заработок даже на иностранных предприятиях…»
В 1937 г. контракт с Д.В. Скрынченко долго не продлевали. В сентябре начались увольнения русских, работавших в Югославии. Д.В. Скрынченко ежемесячно делал отчисления в размере 129 динар в «Потпорный фонд» (Фонд помощи), что могло обеспечить ему в случае потери места работы 40 процентов от ежемесячного жалования. «На эти деньги, – писал он, – скромненько можно кое-как прожить». В новый бюджет на 1938 г. были заложены расходы на пенсии для эмигрантов в размере 900 динар. Однако данное установление касалось лишь тех, кому минуло 65 лет.
В 30-х гг. в сербском обществе антипатии к русским заметно усилились. Тот же В.Н. Штрандтман отмечал, что русских часто не принимают на работу лишь потому, что они русские. Он писал об этом князю Павлу, с горечью и с надеждой, потому что последний имел возможность повлиять на ситуацию, изменить её в лучшую для русских сторону. Почему сербы подчас относились к русским беженцам плохо именно на бытовом уровне? Прежде всего, по экономическим причинам – многие из русских были лучше образованы, занимали иногда более престижные рабочие места и составляли определённую конкуренцию сербам на рынке труда. Но, кроме того, среди сербов всегда существовали сильные и устойчивые русофильские настроения, в силу которых они отождествляли СССР с «матушкой-Россией». Поэтому жившие в Югославии русские эмигранты казались им подчас врагами России.
После кончины митрополита Антония место первоиерарха в РПЦЗ занял митрополит Кишинёвский и Хотинский Анастасий (Грибановский, 1872-1965). Под его руководством с 14 по 24 августа 1938 г. был проведён Второй Всезарубежный собор РПЦЗ. Открытие собора состоялось в Русском доме имени императора Николая II в Белграде. В работе собора принимало участие 13 архиереев, 26 священников и 58 гражданских лиц. К сожалению, на соборе примирения двух «ветвей» русского заграничного Православия не произошло – собор резко осудил митрополита Евлогия за уход в юрисдикцию Константинопольского Патриархата. Вот запись из дневника Д.В. Скрынченко: «Вчера 24 августа 1938 г. в Сремских Карловцах закрылся Заграничный Церковный Собор, работавший с 14 августа под председательством митрополита Анастасия. Собор прошёл в общем гладко. Муссировавшийся легитимистами вопрос о признании Великого Князя Кирилла Владимировича императором не был поставлен на обсуждение в виду заявления самого Представителя династии. Редактор «Царского Вестника» Н.П. Рклицкий поднимал вопрос в пленарном заседании 20 августа о признании Императора Николая II святым, но и этот вопрос был отставлен. Переосмысливая русскую историю, Дмитрий Васильевич пришёл к выводу, что «церковь наша должна стать национальной», для чего ей следует изжить «попытки к вселенской необъятности». «Наши «князья церкви», – писал он, – то запрещают друг друга и готовы анафематствовать, то устраивают любопытные картины примирения, которого в действительности нет. Они точно решились затенить кристально чистый образ нашей Великой Святыни - Православной Церкви». Неприятие в церковной жизни у Дмитрия Васильевича вызывала сохранившаяся вопреки времени сословность, мешавшая «постепенно подготовлять те необходимые поправки в нашей обрядовой церковной жизни, которые уже давно пора сделать». Так происходило потому, что основная часть новосадской русской интеллигенции, как он считал, «внешне покрыта дворянским лаком».
В 1937 г. окончательно прервалась связь Д.В. Скрынченко с Родиной. «Из Киева нет писем, поэтому и я не пишу туда. Очевидно, там свирепствует террор», записал он.
В 30-х гг. Д.В. Скрынченко всё реже обращался к дневнику – скорее всего, но это влияли изменения во внешней и внутренней политике Югославии. 9 октября 1934 г. в Марселе вместе с французским министром иностранных дел Л. Барту был убит король Александр. Для русских уход короля, получившего образование в России, означал возможную смену курса по отношению к беженцам. «Друг русских убит», – записал в дневнике Д.В. Скрынченко. Во главе государства до совершеннолетия наследника Петра II стал принц-регент князь Павел. 4 февраля 1939 г. кабинет возглавил серб Д. Цветкович, который начал сближение с Германией, а 1-6 августа того же года состоялся визит в Берлин принца-регента Павла. В 1940 г. записи в дневнике становятся особенно скупыми. Д.В. Скрынченко отмечал, что в июле он отдыхал в Врднике, а затем в августе был в любимой Любляне и Жировнице. В августе 1940 г. исполнилось 40 лет его педагогической деятельности. «Большой путь пройден, и проходится, и, насколько я могу прямо сказать, пройден добросовестно и честно, честно перед Родиной Россией». Это был последний год, когда Д.В. Скрынченко провел свой отпуск в Словении на о. Блед. В последующие годы подобной возможности у него уже не было. Югославия оказалась втянутой во Вторую мировую войну.
Начало новой мировой войны инспирировало вопрос: на чьей стороне стоит русская эмиграция? Невзирая на значительное количество организаций, русская эмиграция самостоятельной политической силы не представляла. «Бессильная, сброшенная со счетов истории, на чьей стороне может она стоять? Она только наблюдатель мировой катастрофы и исполняет роль и приказы той страны, где должны жить». Положение русской эмиграции осложнялось тем, что в июне 1940 г. Югославия установила дипломатические отношения с СССР. Причиной тому стала реальная угроза со стороны Германии. «Русская эмиграция, – как отмечает А. Арсеньев, – восприняла этот факт настороженно». Признание Югославией СССР поставило русскую эмиграцию в тяжелое положение. Русской эмигрантской прессе было категорически запрещено выступать с критикой советской власти. Чрез три недели после установления дипломатических отношений с СССР газета «Царский вестник», издававшаяся Н.П. Рклицким, была закрыта. Признание СССР было предпринято югославским правительство после того, как практически вся Европа была оккупирована Германией. Несмотря на беспокойство немцев, дальнейшего сближения между Югославией и СССР не произошло. В марте 1941 г. югославское руководство решило присоединиться к Тройственному пакту (Берлин – Рим – Токио). А 25 марта в Вене делегация Югославии во главе с премьером Д. Цветковичем подписала протокол о присоединении к оси Берлин – Рим – Токио. Таким образом, Югославия стала союзником фашистской Германии. Однако в Белграде и в провинции начались массовые протесты, с осуждением присоединения к пакту выступил глава Сербской Православной церкви Патриарх Гавриил.
Массовые демонстрации подтолкнули группу проанглийски настроенных офицеров во главе с командующим ВВС Югославии генералом Душаном Симовичем к совершению государственного переворота. Заговорщики действовали от имени несовершеннолетнего короля Петра II. Принц-регент Павел и правительство Цветковича были свергнуты. Пытаясь найти противовес возможной агрессии, правительство Д. Симовича подписало в Москве договор о дружбе и ненападении между Югославией и СССР. Он не предусматривал военной помощи в случае нападения со стороны третьего государства и был скорее формой моральной поддержки новому режиму. В ответ 6 апреля в Вербное воскресенье немцы начали бомбить Белград, а 13 апреля заняли его. 15 апреля правительство и король Петр II вылетели в Грецию, а оттуда в Египет. 17 апреля 1941 г. в Белграде был подписан акт безоговорочной капитуляции. Югославия перестала существовать.
Провозглашенное С. Кватерником хорватское государство получило Срем, Венгрии отошли Бачка и Баранья вместе с Новым Садом, который был переименован в Уйвидек. Военное управление венгры осуществляли до 16 августа 1941 г., а затем учредили гражданскую администрацию в связи с принятием закона о присоединении этих территорий к Венгрии.
Эмигрантские организации в Воеводине были распущены, после 22 июня 1941 г. в рядах русских беженцев началось интенсивное размежевание на тех, кто желал поражения СССР, и тех, кто сочувствовал борьбе СССР против гитлеризма. Судя по всему, последних было больше. Тот же Штрандтман отмечал, что русская эмиграция «идёт с теми, кто борется против большевиков и кто при этом дает гарантии в сохранении России и притом национальной России».
Доподлинно неизвестно, какую позицию занимал Д.В. Скрынченко, но, судя по его записям в дневнике, он скорее был оборонцем, чем пораженцем. Учитывая сформировавшееся у него ещё в годы первой мировой войны негативное отношение к немцам, можно полагать, что Д.В. Скрынченко искренне переживал, узнав о нападении немцев на СССР. Сложность ситуации усугублялась позицией главы зарубежного Православия. Митрополит Анастасий (Грибановский) в 1938 г. благодарил Гитлера за постройку православного собора в Берлине, и назвал его вождем «в мировой борьбе за мир и правду». Известный богослов и историк Православной церкви С.В. Троицкий приводит ряд документов, которые зафиксировали симпатию и поддержку митрополитом Анастасием фашистской Германии во время войны. Поэтому в целом отношение русской эмиграции к фашизму было противоречивым. Фашизм с его идеей порядка и культа нации воспринимался многими эмигрантами как реальная альтернатива беспросветной и бедной жизни в изгнании. Поэтому Гитлера и германское государство подчас рассматривали как реальную силу, которая сможет уничтожить «еврейский большевизм».
А.Б. Арсеньев отмечает, что материальное положение русских с началом венгерской оккупации почти не изменилось. Русских приравняли к остальным гражданам т.н. «объединенных венгерских территорий». Сам Новый Сад был отрезан от Белграда новыми границами, отчего контакты с русскими колониями в других городах стали спорадическими, иногда совсем невозможными. К тому же венгры в Бачке запретили выпуск газет на славянских языках. В апреле 1941 г. все русские эмигрантские организации были распущены, в том числе и «Русская Матица». Из многочисленных русских организаций они разрешили работу лишь Уйвидекского комитета Российского общества Красного креста. Кроме того, было разрешено открыть Русское военное представительство, целью которого был набор добровольцев в Русский охранный корпус. В сентябре 1941 г. Д.В. Скрынченко остался без работы, чтобы выжить, пришлось продавать вещи. Он был вынужден съехать с «насиженной» квартиры, в ремонт и усовершенствование которой было вложено немало сил, и перебрался жить в помещение Русской Матицы: «буду тут в виде сторожа наблюдать порядок в библиотеке». Жить стало совсем трудно: «Странно как-то: живу без службы, без работы. Сначала страдания нестерпимые, животный страх, чем платить за квартиру и как питаться, но теперь как-то отупел. Продаю лишнее: бутылки, банки, тазы». В октябре 1941 г. венгерские власти разрешили открыть русские среднеобразовательные классы, в которых могли учиться дети русских эмигрантов. Это разрешение было дано Русскому Красному кресту в Уйвидеке. На курсах работало 13 преподавателей, среди которых священник Владимир Родзянко, Д.В. Скрынченко, А.А. Сердюкова, М.С. Чернцов и другие. Дмитрий Васильевич преподавал географию, космографию и математику. В ноябре 1941 г. на курсах обучалось 35 человек.
В октябре 1941 г. в Уйвидеке была открыта русская гимназия. В 1942 г. её директором стал Д.В. Скрынченко. По его впечатлениям, венгры относились к русским неплохо, исправно платили пенсии и пособия, но в сентябре 1944 г., когда советские войска подошли к границам Венгрии, гимназия закрылась. Сохранилась фотография учителей и учеников русской гимназии, на которой Дмитрий Васильевич сфотографировался вместе с учителями и школьниками. Война стала тяжелейшим испытанием для оставшихся в Новом Саде русских. В январе 1942 г. венгры проводили карательную операцию против действовавших в Бачке партизан. Как пишет А.Б. Арсеньев, «город был в осаде и без телефонной связи с внешним миром». Жертвами венгерских репрессий всего стало около 3500 человек, среди которых были и русские.
Венгерские войска ввиду наступления Красной армии и активизации партизан начали покидать Бачку в первых числах октября 1944 г., а 23 октября Новый Сад был освобождён. Русские эмигранты реагировали по-разному на вступление советской армии в пределы Югославии. Часть из них покинула привычные места жизни, боясь возможных репрессий, и двинулась на Запад. Другие остались, покорившись судьбе. Остался и Д.В. Скрынченко. Можно только догадываться, какие противоречивые чувства и мысли посещали его после того, как в Новый Сад вошла Красная армия. Это была, с одной стороны, военная сила большевиков, которые сломали жизнь в России Дмитрию Васильевичу и его семье, а с другой – это была реальная сила, которая разбила Германию. «После прихода Красной армии в Воеводину, – пишет А.Б. Арсеньев, – почти всем русским пришлось писать автобиографии и заручиться характеристиками по месту работы». Мы не знаем, получил ли Д.В. Скрынченко характеристику из новисадской гимназии, но, кажется, он не был арестован, хотя органы СМЕРШ активно «просеивали» остатки русских беженцев. Несколько человек из них было расстреляно, других, например В.В. Шульгина, жившего в Сремских Карловцах, арестовали и вывезли в СССР. Русская эмиграция была опасна для Москвы не только потому, что состояла из людей, готовых бороться с советской властью. К середине 40-х гг. таковых было не так уж много. Большая часть беженцев откровенно не принимала советскую власть, и «всеми доступными способами разоблачала как саму коммунистическую доктрину, так и е порождение – неприглядную советскую действительность и господствовавший в стране террор». Русская Матица новыми властями была закрыта. Да и людей, которые могли бы заниматься сохранением русской культуры становилось всё меньше. К тому же по распоряжению советского военного управления уже «в ноябре 1944 г. почти вся периодика и часть книжного фонда Библиотеки Русской Матицы в Новом Саде была сожжена».
В марте 1945 г. было образовано временное правительство Демократической Федеративной Югославии (ДФЮ) во главе с И.Б. Тито, а 11 апреля был подписан советско-югославский договор о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве. В освобождённой Югославии начались серьёзные перемены. В октябре 1945 г. прошли выборы в Учредительную скупщину Югославии, на которых победил народный фронт во главе с коммунистами. А 29 ноября того же года была провозглашена Федеративная Народная Республика Югославии. Осенью 1945 г. Д.В. Скрынченко был приглашён в новисадскую техническую школу преподавать русский язык. Этот предмет стал обязательным в послевоенной Югославии. Местных кадров для преподавания русского не хватало, и тогда на помощь призвали тех русских, кто был связан с преподавательской деятельностью и не сотрудничал с оккупантами. Образовавшееся на Балканах государство установило самые близкие отношения с СССР, тем более что в русских снова видели освободителей от чужеземного ига. Одним из результатов сближения стало основание в Новом Саде «Общества по культурному сотрудничеству Воеводины с СССР». Это общество стало последним местом работы Д.В. Скрынченко. Русских новосадцев в новое общество «не приглашали, поэтому они не принимали участия в его деятельности, за исключением пожилого преподавателя гимназии Д.В. Скрынченко, занимавшего скромную должность библиотекаря общества». Д.В. Скрынченко помогал работе общества, передав ему остатки библиотеки Русской Матицы. В рукописном отделе Матицы Сербской А.Б. Арсеньев обнаружил прошение Д.В. Скрынченко, в котором он обращался к руководству «Общества по культурному сотрудничеству Воеводины с СССР» с просьбой принять его в члены общества. Прошение это датируется 14 июля 1946 г. Председателем Общества в это время был Васа Стаич, который с 1935 г. был председателем Матицы Сербской; с ним Д.В. Скрынченко в те годы состоял в деловой переписке и хорошо его знал. Конечно, В. Стаич помнил главу Русской Матицы в Новом Саде, и Д.В. Скрынченко был принят. Вот что значилось в прошении: «На основании пп. 6 и 7 Устава данного общества прошу Правление Общества принять меня в члены Общества. Моё желание – принести пользу Обществу в осуществлении его целей. Родился я в России в 1874 году, состоял преподавателем и директором среднего учебного заведения. Сюда прибыл в 1920 году, в январе, с разрешения Попечителя Одесского учебного округа от 16 декабря 1919 года за №5221-1239 «для изучения истории славянских народов и их быта». Членство Д.В. Скрынченко в «Обществе», как полагает А.Б. Арсеньев, дало ему возможность получить от новых властей комнату. После войны многие частные дома были национализированы и уплотнены. Д.В. Скрынченко дали жильё неподалёку от библиотеки «Общества дружбы» в самом центре города. Общество вело просветительскую работу, из СССР стали поступать книги, газеты, журналы. Поэтому Д.В. Скрынченко читал те советские книги, что без ограничений стали доступны в новой Югославии. Из них он делал выписки, которые сохранились в архиве Матицы Сербской. Эти выписки, которые датируются мартом 1946 г., весьма показательны, они свидетельствуют о существенном изменении взглядов Д.В. Скрынченко на СССР. Выписки озаглавлены «Мелочи из русской жизни и истории». Вот что писал Дмитрий Васильевич в предисловии: «В СССР издано за последнее время много интересных книг исторического характера, которые рисуют русское прошлое до освобождения крестьян от крепостного права и перед настоящей революцией. Все эти книги ясно показывают, почему так успешна была русская революция, и почему царский строй был таким гнилым». Скорее всего, выписки из советских (за исключением Амфитеатрова и Ю. Никольского) книг Д.В. Скрынченко делал как подготовительные заметки для будущей работы. Первые страницы представляют довольно обширные цитаты из воспоминаний Д.В. Григоровича, А.П. Керн и А.Я. Панаевой. В цитируемых отрывках на сербском языке приведены характерные примеры издевательств и унижений, горя, которые терпели от своих господ крепостные. С другой стороны, здесь же можно найти факты, говорящие о тупости, чванстве и заносчивости высшего образованного слоя, его оторванности от народа.
Дмитрий Васильевич цитирует в переводе на сербский знаменитую оду «Вольность» А.С. Пушкина, а именно ту строфу, которая начинается известными словами «Самовластительный злодей!» Далее следуют живые характеристики А.С. Пушкина, которые давала ему А.П. Керн, Ф.М.
Достоевского и Н.А. Некрасова из воспоминаний А.Я. Панаевой.
Весьма характерны отрывки из воспоминаний Д.В. Григоровича, который оставил прекрасные страницы описаний быта помещиков. Д.В. Скрынченко приводит рассказ писателя, как помещики «жили в своё удовольствие, не заботясь большей частью о том, что имение заложено и перезаложено в опекунском совете». Продолжает этот рассказ история одного помещика, который всюду возил с собой экзекутора из крепостных, наводя ужас на крестьян. Он занимался тем, что по деревням собирал «лишних» детей и девок, продавал их в Москве как крепостных, а деньги привозил помещику. Он цитирует рассказ А.П. Керн о своём отце, который был изрядным самодуром и пускался в различные спекуляции, которые его и разорили. Далее Д.В. Скрынченко привёл слова А.П. Керн о соседях по имению, неких Алексеевых, которые жили роскошно, окружив себя шутами и приживалками, которых набирали из крепостных. А затем следует рассказ, свидетельствующий о высокомерии и заносчивости высших чиновников, (речь шла о генерал-губернаторе князе Лобанове-Ростовском). Наконец, выборку из воспоминаний А.П. Керн завершает довольно длинная цитата о том, как А.С. Пушкин в Тригорском читал поэму «Цыганы».
Из «Воспоминаний» А.Я. Панаевой Д.В. Скрынченко выбрал рассказ об одном её богатом родственнике, который создал собственный гарем с двумя десятками крепостных девушек. А сын его издевался над крепостными просто от скуки, бил дворовых детей гибким прутом, когда те маршировали перед ним. Вслед за этим Д.В. Скрынченко цитирует диалог А.Н. Некрасова с В.П. Боткиным, в которой последний предстаёт как вестернизированный аристократ, презирающий русский народ и отзывающийся о русских пренебрежительно, сравнивающий их с эскимосами и готтентотами. Далее следуют выписки из мемуаров А.Я.Панаевой, в которых она рассказывает о реакции дяди-генерала В.И. Панаева на постановку гоголевского «Ревизора». Генерал считал, что «это была безобразная карикатура на администрацию всей России». После краткой цитаты из мемуаров А.Я. Панаевой, с характеристикой М.Е. Салтыкова-Щедрина, Д.В. Скрынченко цитирует известный рассказ А.В. Кольцова о том, как он стал поэтом.
На двух страницах мы видим выписки из книги «Разговоры Пушкина». Они передают не только характер эпохи, но подобраны таким образом, чтобы оттенить высокомерность и чванство высших слоёв русского общества 20-х – 30-х гг. XIX в., с одной стороны, и показать народность русского поэта, – с другой. Д.В. Скрынченко приводит известную историю о том, как Николай I спросил Пушкина, что он сделал бы, если бы 14 декабря был в Петербурге, на что Пушкин отвечал: «Стал бы в ряды мятежников». Вообще в его выписках Пушкин предстаёт как свободолюбивый, независимый человек, который с неприязнью относился к властям. Конечно, доля истины в этом имеется, и она задаётся углом зрения и отбором характеристик из довольно объёмной подборки. Предпоследнюю страницу занимают содержательные выписки из сочинения Ю. Никольского «Тургенев и
Достоевский (История одной вражды)». Эта книга, изданная в начале 20-х гг. в Болгарии, видимо, сохранилась в силу политической неангажированности в библиотеке Русской Матицы и была использована Дмитрием Васильевичем для выписок.
Завершаются «Мелочи» выписками из заграничных писем С.Есенина, в которых тот высказывал фундаментальное неприятие Запада, который гонится за деньгами и весь погружён в буржуазность, давящую творческую мысль.
Конечно, удивительным покажется то, что среди выписок из литературных воспоминаний мы находим цитаты из высказываний Анри Барбюса о Сталине. Подобное изменение взглядов среди некоторой части остатков русской эмиграции представляется весьма естественным. Ещё в декабре 1939 г. В.Н. Штрадтман писал В.А. Маклакову о мнении одного из православных иерархов, согласно которому единственный выход эмиграции заключается в одном – вернуться в Россию и избрать Сталина царём. В.И. Косик полагает, что причина появления такого мнения «в застарелом комплексе вины интеллигенции перед народом». Скорее всего, причина подобных взглядов кроется глубже. Архетипы имперского и монархического сознания никуда не исчезли, даже если русские люди жили в эмиграции. Они трансформировались в популярную идею «народной монархии». У Д.В. Скрынченко позиция государственника оказалась сильнее антибольшевизма. Подобная эволюция характерна для многих эмигрантов, потому что большевики создали новое сильное государство и разгромили традиционного противника России в XX в. – Германию. Скорее всего, он по-своему признал советскую власть, но не политически и не духовно – он уважал в СССР сильное государство, которое было наследником великой Империи.
В начале 1945 г. Д.В. Скрынченко получил известия от своей семьи. Перед уходом немцев из Киева Александра Ивановна и три дочери двинулись на Запад, они не хотели связывать свою судьбу с советской властью. Уехали Мария с сыном Игорем (муж Марии Павел Гершельман был расстрелян в 1937 г.), Ирина с дочерью Светланой и мужем Игорем Бабаниным, Нина с мужем Львом Савинским и дочерью Татьяной. Сын Анатолий с женой и тремя детьми остался в Киеве. Беженцы ехали в товарном вагоне через Ровно и Варшаву, пережили по дороге два крушения – на железных дорогах в тылу немцев проявляли активность партизаны. В Вене, где нашлась работа на бумажной фабрике, наладилась переписка с Дмитрием Васильевичем, но он не смог выехать из Нови-Сада, в это время он болел, не было средств, к тому же Красная армия стремительно приближалась к Вене. Столицу Австрии бомбили, и когда советские войска вошли в пригороды Вены, вся семья Скрынченко покинула её. Где пешком, где на поезде они добрались до Мюнхена и прожили в нём до 1947 г. Из столицы Баварии они отправились в Марсель и через три недели плавания добрались до Аргентины, которая стала их второй родиной. В 1948 г. дочери Дмитрия Васильевича получили известие, что он умер от разрыва сердца. Кто-то переслал им дневник и воспоминания, которые дошли до нас.
В апреле 1947 г. в Новом Саде в бюллетене «Общества» был опубликован некролог. «Член нашего Общества Дмитрий В. Скрынченко, профессор, скончался 30 марта 1947 г. Профессор Скрынченко проживал в Югославии почти 30 лет. Ученики Новисадской гимназии вспоминают профессора Скрынченко как доброго воспитателя и человека. Как только наше Общество возникло, профессор Скрынченко, несмотря на то, что был в годах, продолжал как можно больше помогать работе нашего Общества, вложив много труда в дело налаживания библиотеки.
Кроме того, профессор Скрынченко был одним из первых, кто с любовью учил нашу молодёжь русскому языку. Его последнее выступление перед общественностью состоялось в нашем Обществе с лекцией о восьмисотлетии основания Москвы». Похоронили его в «Русской парцеле» Успенского кладбища Нового Сада, могила его цела, в 2002 г. на ней был возобновлен православный крест. В Новом Саде память о Дмитрии Васильевиче Скрынченко сохранилась. Не так давно вышла о нём статья в «Энциклопедии Нового Сада». Но самое главное – нам досталось его духовное наследие – работы о Православии.
