ДЕМУРЕНКО А.В. — полковник российской армии, начальник штаба, заместитель командующего международным миротворческим контингентом сектора «Сараево» СООНО.
МЕНЯ МУЧИЛИ СОМНЕНИЯ
28 1995 г. в Сараеве на рынке Маркале произошел взрыв, в результате которого погибли 37 и были ранены более 80 человек. Руководство СООНО начало стандартное расследование. Уже через два часа после взрыва руководитель пресс-службы генерала Руперта Смита еще до объявления официальных результатов расследования собрал экстренный брифинг для журналистов, на котором недвусмысленно заявил о минометном огне с Яхорины, т.е. с сербской стороны, обвинив тем самым в преступлении сербов. Такая заведомо необъективная позиция возмутила начальника штаба, заместителя командующего международным миротворческим контингентом сектора «Сараево» СООНО, российского офицера, полковника А.В. Демуренко, принявшего решение начать независимое расследование обстоятельств обстрела, хотя военная субординация ему этого не позволяла делать. Полковник А.В. Демуренко вспоминает...
В принципе я знал о том, что уже было два взрыва в центре Сараева. Первый знаменитый взрыв — в хлебной очереди, в 1992 году, когда снарядом, якобы пущенным с сербской позиции, были убиты и ранены десятки человек. Второй произошел прямо внутри маленького рыночка Маркале в старой части города. Число пострадавших при этом взрыве (88 убитых и более 200 раненых) трудно воспринимается военным человеком. Вообще в природе не существует такого боеприпаса, я имею в виду 120-миллиметровые снаряды, который бы мог поразить столько человек. Этот какой-то уникальный...
Когда я, будучи начальником штаба, получил информацию о том, что начался очередной обстрел, что после взрыва на рынке наблюдались особенно большие потери среди мирного населения, то я, естественно, сразу же туда выехал. Застал такую ситуацию: все оцеплено, кровь на улице, внутри квартала крики, людей эвакуируют в близлежащие госпитали. Все было оцеплено, когда прошла команда на уровне генерала Смита провести расследование независимыми экспертами, а сектор Сараево не привлекать. Поэтому весь квартал был оцеплен флажками, и начинали смотреть след от мин. Я тогда подумал о том, как странно, что одна и та же ситуация повторяется в одном и том же месте. Взрывается одинаковый боеприпас, одно и то же огромное количество жертв. Ну, просто сомневался, думая, что мне предпринять, чтобы помочь расследованию. По первому докладу было 30 убитых и 60 раненых, к вечеру эти цифры выросли до 39 и 88, а через несколько дней — до 50 и 120. В полученном докладе меня насторожило, что из прилетевших, якобы со стороны сербов, шести мин только одна нанесла наибольший ущерб и убила десятки людей, а на счету остальных пяти мин — только шестеро раненых. Так не бывает. Я, как военный, понимал, что из гладкоствольного орудия на расстоянии более трех с половиной километров каждый год трудно попадать в одно и то же место. Так не бывает, чтобы мина пролетала с точностью до нескольких метров в одно и то же место и поражала каждый раз буквально две-три сотни людей. С таким же успехом, например, можно думать о том, что метеорит, падающий из космоса, бьет все время по крыше или по голове одного и того же человека. Ну, представить, конечно, это можно, но так никогда не бывает. Кроме того, никто из наблюдателей не слышал звука пуска и свиста летящего снаряда.
Одного взгляда на место происшествия, на флажки баллистов вокруг места падения лишь одного снаряда было достаточно, чтобы быть уверенным в своих первоначальных выводах. Это была обычная мина направленного действия. Шарики, заложенные внутрь, имеют огромную поражающую силу, крушат все на своем пути. Ею можно убить и сто, и двести человек. А имитация кратера делается легко.... Я увидел так называемый кратер в асфальте от падения снаряда, зафиксировал ширину улицы — 5,8 м и высоту здания — 15 м, которое не задел снаряд. Так легко определился угол падения снаряда, совпадавший с утверждением официального расследования, что снаряд прилетел под углом 72 градуса. Зная угол прилета, направление полета и зная эти 120-мм минометы, их особенности (могут менять угол стрельбы за счет поворота ствола, а дальность обеспечивают за счет добавления пороховых мешочков, и эта система имеет только шесть стандартных зарядов), чисто теоретически легко было развенчать стандартное расследование.
Когда я вернулся в штаб, то услышал, что споуксмен, замечу — военный споуксмен, подполковник, англичанин, на быстро собранной пресс-конференции в штабе голубых касок еще до получения результатов расследования (на такое расследование нужны минимум двое суток) объявил, что вся вина ложится на сербов, которые обстреляли из минометов город... Самое смешное, что официальных расследований было два: споуксмен сначала для СМИ выдал одну цифру и показал огневую позицию, а на пресс-конференции по результатам расследования называл совсем другие данные. Это говорит о том, что они не знали, что произошло.
Тут терпение, что называется, иссякло. Правда, я не могу сказать, что я тут же принял решение расследовать сам. Меня мучили сомнения. Во-первых, мои самостоятельные действия воспримут как «контррасследование», направленное на подрыв авторитета миротворцев. Система субординации в армии и, в частности, в миротворческом контингенте ООН не позволяет предпринимать самостоятельные действия. Военному человеку не положено влезать в те сферы, на которые он не уполномочен. Я думал о том, что мне вряд ли разрешат продолжить службу, не говоря о том, что могли просто «убрать». Во-вторых, как россиянина, меня могли обвинить в сопричастности к сербским интересам. А я в течение моей деятельности все время стремился уйти от этого, стремился остаться беспристрастным. Более того, раз уж я, россиянин, волею судьбы попал на Балканы, то мне постоянно хотелось подчеркивать свою роль миротворца для мусульман, поскольку в принципе для меня на тот момент не было большой разницы, какой люди религии, если они страдают. Были еще две причины для моих сомнений. Одна из них касалась того, что мне надо было предпринимать расследование инкогнито, поскольку никто бы мне не дал добро на это. А тем самым я бы подвел своих командиров, в частности генерала Башле, к которому испытывал и испытываю до сих пор огромное уважение. Ну и, наконец, я ясно понимал, что мне вряд ли удастся продолжить свою службу. Ведь любые независимые действия, особенно на таком уровне, влекут за собой моментальную депортацию — с хрустом, с треском. Практически могла повториться ситуация, как с генералом Перелякиным, которому за неделю до окончания ротационного периода — это скандал! — высказали недоверие, и он вынужден был уехать раньше. Это был, в общем-то, плевок в лицо россиянам, российской власти, российским миротворцам, российским военным. В итоге я сам шел на повторение такой же ситуации.
Но на другой чаше весов лежала простая вещь. В душе я был уверен, и потом эта уверенность оправдалась, что речь идет о манипуляциях. Это была моя главная мысль. Я решил действовать.
Прежде всего, договорился с сербской стороной о том, что они дадут возможность обследовать те места, которые меня интересовали. Это раз. Я собрал максимально быстро все материалы предварительного расследования, которое провели официальные эксперты ВНС: первый экземпляр расследования боснийской полиции, не предубежденной относительно угла трассы снаряда, доклад голландского эксперта, тоже достаточно непредубежденного относительно направления, выпущенной мины, а также обычную, стандартную сербскую таблицу стрельб из оружия той системы, из которого якобы стреляли. Это два. И третье: я пошел к генералу Башле и, чтобы его не подставить, заранее ему сказал, что предприму собственные усилия по расследованию этого дела. Подозреваю, что он не понял, что я имею в виду под словами «собственные усилия». Он, наверное, думал, что я буду действовать в рамках своих обязанностей как начальника штаба, приду к определенным выводам, а затем передам их по цепочке командования — то есть через генерала Башле генералу Смиту. Он мне ответил: «Хорошо, предпринимайте усилия, поскольку вы —- начальник штаба и наши войска задействованы». То есть я пытался как-то смягчить тот удар, который неминуемо должен последовать со стороны официальных властей ООН.
Была еще одна важная деталь: сербы на уровне оперативного командования сказали, что они меня поддержат. В принципе поддержка заключалась в двух вещах. Первое: они бы помогли мне, я надеялся, эвакуироваться. И второе: наверное, они бы меня прикрыли, если бы на меня началась прямая охота со стороны боснийских мусульман.
Ну, в общем, все это взвесив и про себя попрощавшись со службой и, более того, с семьей, я приступил к задуманному. Никого не обвиняя, ни в коем случае не пытаясь выстраивать какие-то версии, я просто стремился развенчать те лживые слухи, которые касаются только минометного обстрела рынка сербской стороной. Не более того. Я хотел как бы проверить ту официальную линию расследования, которая была обнародована. По моим подсчетам на основании стандартной таблицы стрельб из этой системы оружия, четыре снаряда могли быть выпущены с сербской территории, а два — с мусульманской. Но поскольку обвинялись сербы, я тщательно обследовал сербскую территорию, сказав, что пусть мусульмане сами разбираются. А четыре «официальные» сербские позиции я поехал осматривать с проводниками. Проводники нужны были для того, чтобы показать мне минные поля. С нами был и фотограф. Я останавливался на тех точках, на которых должны были быть, согласно официальному расследованию, огневые позиции минометов, и, фотографируясь на этих точках, показывал с зазором вправо-влево, что здесь минометы (или миномет) не стояли и не могли стоять. Ну, по разным: причинам: или это была девственная поляна, как в одном месте, или это лес, где нельзя поставить миномет, нельзя вести разведку наблюдением и корректировку огня, или это скалистый склон, на который миномет просто физически нельзя поставить. Все эти факты я зафиксировал, пройдя по тропинке среди минных полей, слава богу не подорвавшись, хотя два раза мы висели буквально на волоске.
В итоге фактами, документами, фотографиями я опроверг то, что утверждало официальное расследование, доказав, что ни на той огневой позиции, ни на других огневых позициях этого быть не могло. А вот что могло быть, я не говорил специально. Второго сентября со всеми этими материалами я пришел к генералу Башле и предложил ему обнародовать результаты, но это осталось без внимания. Тогда я пошел на то, чтобы нарушить основной военный принцип единоначалия. Я вынужден был согласиться на то, чтобы сделать заявление. Я дал развернутое интервью со схемой, слайдами и доказательствами американскому информационному агентству «Ассошиэйтед пресс», я хочу подчеркнуть — американскому — для того, чтобы обеспечить объективность. Я давал интервью 10 минут. Я разжевал на английском языке и в рот положил информацию, которая становилась ясной любому дилетанту:
во-первых, мины прилетели не с тех точек, которые указаны в расследовании, во-вторых, три раза повторялся один и тот же провокационный замысел каких-то сил, которые не хотели мира в Боснии, и эти люди были настолько негибкими, настолько неумными, настолько рассчитывающими на идиотизм общества и экспертов, что каждый раз применяли одну и ту же схему. Теперь я надеялся, что одним из положительных результатов моего расследования станет прекращение обстрелов этого места по одному сценарию. На следующий день ПО мировых агентств передали эту информацию в газетах и на телевидении.
После появления данных моего расследования в средствах массовой информации командование 1ТМРКОРОК приняло решение в 24 часа депортировать меня из Сараева. Генерал Руперт Смит ударил кулаком по столу: «Выгнать!», хотя за две недели до этого выдал мне блестящую характеристику. К сожалению, пострадал генерал Башле: ему влепили дисциплинарное взыскание за то, что у него оказался такой недисциплинированный подчиненный. Однако вскоре решение о моем отчислении было отменено, и все сделали вид> что это мое частное дело. Мусульманское правительство достойно вышло из сложившейся ситуации и не предъявило мне никаких претензий. На бытовом уровне было иначе — мне были звонки, и снайперы раза два били по мне, по машине, один раз по телефону сказали: ты умрешь. Для мусульман, наверное, это было естественно, поскольку они поняли мой комментарий как направленный против них. Потом, правда, эта волна немножко утихла. Звонил мне и американский посол и запретил въезд в США. Но интересно, что никакой реакции не было с российской стороны. Официальная российская дипломатия встретила мое заявление молчанием. Мне не совсем понятно было — ведь я выступил в интересах государства, а реакции никакой, даже посол в Хорватии не позвонил.
Следует подчеркнуть, что в голубых касках это была первая попытка восстановить истину и попытаться объективно разобраться в сложной ситуации. Но был еще один важный момент — впервые за все время войны и присутствия миротворцев на территории бывшей Югославии сербы услышали с экранов телевизоров что-то сказанное не против них.
