Продолжение. Начало - в публикации от 13 мая
В конце ноября и начале декабря для русской колонии Д.В. Скрынченко прочитал два доклада: «Достоевский как пророк русской революции» и второй о национальном движении на Украине в 1917-1919 гг. В декабре 1924 г. в газете «Вера и верность», которая была еженедельным органом Союза монархистов-легитимистов, он опубликовал статью «Смута 309 лет назад и ее главная причина». В ней он пришел к мысли, что антигосударственность дворянства, во многом противостоявшего народу, есть главная причина новой русской смуты. Сначала он назвал две силы, питавшие события Смутного времени – боярство и крестьянство. Вина боярства заключалась в измене идее государства. «Не было фамилии, – писал Д.В. Скрынченко, – которая была бы не причастна к измене – активной или пассивной». Чем же можно объяснить столь многочисленную измену? Он полагал, что она была изначально предопределена укреплением государства на протяжении XVI в., когда были уничтожены уделы. Потеря регионального самовластья вызвала ненависть бояр к династии, но пока на троне пребывал легитимный царь, боярство таилось и клялось в верности. Лишь только законная династия прекратилась, как у бояр «пропадает сдерживающая их сила законности, и начинается такое предательство, что без краски негодования нельзя читать страниц истории этой эпохи». Он считал, что прекращение династии и «воцарение выскочки (Б.Годунова – В.К.) является роковым событием для России». Бояре пришли в движение, предприняв многочисленные попытки захватить трон. То же происходит и при В.Шуйском, не имевшем права на престол. Для русского народа, как писал Д.В. Скрынченко, первостепенное значение имела законность прав на престол, без которого государство существовать не может. Причина бед – в измене бояр, чему и должна научить история. Конечно, в статье содержался откровенный намёк на «боярские измены» 1917 г., приведшие династию к концу, а Россию к новой Смуте. Вину дворянства он видел в том, что оно не только оторвалось от народа, но и бросило его, предоставив самому себе. А так как народ был малограмотным и «оставался младенцем, почти на примитивном уровне», то разразилась пугачёвщина, которая и смела дворянство. В дальнейшем Д.В. Скрынченко обрисовал возможную модель буржуазного развития России, которая могла бы предотвратить события 1917 года. По его мнению, «монархический строй, но бессословный, со справедливым решением земельного вопроса и с хорошей школой… мог бы предотвратить смуту». В качестве другой причины катастрофы в России Д.В. Скрынченко называл неуёмное стремление «спасать» другие народы. «А ведь когда-то в молодости и я талдычил о подобном спасении, заражённый общим духом нашей литературы», – писал он. В середине 20-х гг. Дмитрий Васильевич развернул статью в большую работу о смутном времени. К сожалению, она до нас не дошла. 9 января 1928 г. он записал в «Дневнике», что «величайшие преступления Смутного времени, совершенные нашими предками, остались неискупленными. И сами преступники-перелёты благоденствовали после смуты, и их потомство стояло на верху государственной лестницы. Невольно является вопрос, кто же должен понести кару за страшные злодейства бояр Салтыковых эт тутти кванти... Не переложила ли на нас история выплату по этим долгам?»
В середине декабря 1923 г. Д.В. Скрынченко начал писать воспоминания. Это была попытка подвести итоги, понять линию судьбы, разобраться в самом себе и России. Воспоминания он посвятил детям. Вот это посвящение: «Что я пережил, – писал он, – лучше всего знает моя комната в монастыре «Велика Ремета» на Фрушкой Горе, моя подушка и Господь Бог. Меня поддерживала вера в Бога и молитва. Теперь боль моя душевная притупилась, и я, более или менее, спокойно опишу Вам мою жизнь и деятельность. Бог знает, увижу ли Вас, прижму ли Вас к своей наболевшей груди, но, хотя издалека, благословляю Вас, мои надежды, моя радость. Да хранит Вас Христос и Царица Небесная на радость Вашей подвижнице матери и на пользу милой нашей измученной Родине. Отцу же своему Вы простите и то, что он должен был покинуть Вас, и то, что не нравится Вам в его жизни и деятельности. Помните, что в жизни моей меня руководили лишь следующие идеи: безграничная любовь к России, и нашему русскому, мало просвещенному народу, желание всегда оказывать добро и лишь добро людям и быть преданным православной вере. Эти идеи и побуждения завещаю я и Вам. Беспредельно Вас любящий Ваш отец Дмитрий Васильевич Скрынченко, ныне преподаватель Ново-Садской женской гимназии в Королевстве СХС. 1923 г.». Воспоминания Дмитрий Васильевич писал два месяца. К сожалению, первая страница до нас не дошла, а скорее всего именно там он писал о своих предках. Детство, пребывание в духовных учебных заведениях в Задонске и Воронеже – всё это проходит перед глазами читателя. Воспоминания заканчиваются 1919 г., когда Д.В. Скрынченко вынужден был уехать заграницу перед приходом в Киев большевиков. Эти мемуары – интереснейший документ эпохи, они дают представление не только о жизни в дореволюционной России, но и вводят в суть идейной борьбы, в которой Д.В. Скрынченко всё время принимал участие.
В середине 20-х гг. записи в дневнике становятся лаконичней. Вероятно, это было связано с тем, что произошло своеобразное привыкание к жизни вдали от Родины, устоялась горькая мысль, что с семьей увидеться придется не скоро. Его друг А.В. Стороженко писал ему: «Мне показалось, что ваша жизнь так тяжела, что вы боитесь о ней писать, а сообщаете только о тех средствах, с помощью которых Вы отвлекаете мысль в сторону, чтобы не думать о безысходном горе и неизгладимой боли». В середине 20-х гг. стало ясно, что вернуться в Россию невозможно, режим большевиков укрепился, и надежд на его крушение нет, а семье разрешение на выезд не дают. Проницательный и умный митрополит Антоний резюмировал ситуацию следующим образом: «нам надо готовиться к долгому сидению здесь». Эмиграция, которую многие беженцы сначала рассматривали как временное состояние, превратилась в постоянное. Поэтому перед мыслящей частью эмигрантов волей-неволей возник вопрос, чему же должна посвятить себя столь значительная масса людей. Ответ на этот вопрос дал великий русский писатель И.А. Бунин в знаменитой речи «Миссия русской эмиграции». Он писал, что «миссия русской эмиграции, доказавшей своим исходом из России и своей борьбой, своими ледяными походами, что она не только не за страх, но и за совесть не приемлет ленинских градов, ленинских заповедей, миссия эта заключается ныне в продолжении этого неприятия». И.А. Бунин сумел объяснить причины ухода нескольких миллионов людей из России, потому что советская пропаганда и европейские коммунисты изображали русских беженцев как злобных капиталистов и помещиков, которых не успела добить Красная армия. Бунин говорил от лица эмиграции: «Мы, так или иначе, не приняли жизни, воцарившейся с некоторых пор в России, были в том или ином несогласии, в той или иной борьбе с этой жизнью, и, убедившись, что дальнейшее сопротивление наше грозит нам лишь бессмысленной гибелью, ушли на чужбину». В речи, которая стала широко известна среди беженцев, И.А. Бунин призвал хранить веру в Бога и Россию, которая, как он верил, сумеет отряхнуться от ярма большевизма. Его речь вселила веру во многих русских, волею судеб оказавшихся за пределами отчизны. Эмигрантская жизнь была связана с горьким осознанием того, что вернуться к «отеческим гробам» не удастся, почему следует сохранить для потомков ту Россию, которую беженцы унесли в своём сердце. М. Йованович справедливо отметил, что отсюда, из этого стремления «вызревает идея сохранения русской культуры, особой «миссии русской эмиграции».
Стремление исполнить миссию русской эмиграции закономерно привело Д.В. Скрынченко к сближению с теми людьми, кто стремился сохранить русскую культуру за рубежом. В 1924 г. русские беженцы создали в Любляне Русскую Матицу – общество, нацеленное на сохранение русской культуры. Оно было создано по образцу сходных обществ – Матиц – возникших во многих славянских странах. В Любляне Русскую Матицу возглавлял профессор Александр Дмитриевич Билимович, а с 1931 г. – профессор Евгений Васильевич Спекторский. Новосадское отделение Русской Матицы возникло не на пустом месте. Ещё в ноябре 1922 г. при активном участии Александры Анатольевны Розеншильд фон Паулин был основан Русский национальный кружок, который в 1925 г. был переименован в Новосадское отделение Русской Матицы. Когда Д.В. Скрынченко был в Любляне, А.Д. Билимович просил его открыть отделение Матицы в Новом Саду. «Но я, – писал Д.В. Скрынченко, – пережив много в России вследствие общественной деятельности, решительно отказался от этого и посоветовал А.Д-чу обратиться непосредственно к г-же Розеншильд, а по возвращении в Новый Сад советовал последней открыть отделение Матицы; она послушалась, тем более, что ее кружок начал замирать». Александра Розеншильд фон Паулин была прекрасной преподавательницей (она учила французскому и русскому), сотрудничала в литературных и педагогических журналах, писала стихи, многие из которых были опубликованы. Ее перу принадлежат драмы-мистерии, статьи о русской литературе, философии, эстетике. Д.В. Скрынченко характеризовал ее как «энергичную, но крайне самолюбивую барышню», у которой, видимо, не хватало опыта и настойчивости в повседневной общественной работе. Она собиралась передать Матицу вместе с ее имуществом кружку любителей изящных искусств, но общее собрание решило сохранить Русскую Матицу и избрать нового председателя. В результате 13 ноября 1927 г. Д.В. Скрынченко стал председателем Русской Матицы. Одним из первых мероприятий Матицы было празднование 100-летия Матицы Сербской, когда 29 декабря в Новосадском театре в присутствии принца-регента Павла состоялось торжественное собрание. Д.В. Скрынченко было предоставлено слово, в то время как многие делегации за неимением времени не смогли огласить своих приветствий. «Особо милое внимание, – записал он в дневнике, – было со стороны председателя Радивоя Врховца и секретаря профессора В. Стаича». В августе 1927 г. Дмитрий Васильевич сблизился с Васой Стаичем, историком, преподавателем мужской гимназии, который сыграл заметную роль в его судьбе. В архиве Русской Матицы сохранилась открытка, написанная Дмитрием Васильевичем в ответ на послание В. Стаича. Она проникнута теплом и радостью общения с человеком, который был поклонником А.П. Чехова и русофилом. Другое письмо В. Стаичу было написано в связи с тем, что Русская Матица планировала отметить 25-летие со дня кончины А.П. Чехова, и Д.В. Скрынченко просил В. Стаича принять участие в торжестве и сделать доклад.
Русская Матица работала в Новом Саду до апреля 1941 года, когда она была распущена. Кроме председателя в правление входили секретарь, казначей, библиотекарь и ревизионная комиссия. К концу 1928 г. новосадское отделение Матицы насчитывало 185 членов, в 1933 г. – 275, а в 1941 – 152. В 1933 г. в библиотеке Русской Матицы имелось 3500 книг.
Деятельность в Русской Матице давала возможность Д.В. Скрынченко уйти от горьких мыслей о семье и Родине. В его дневнике можно найти пронзительную запись: «Общественная работа дала новую струю моей психологии, отвлекла меня от личных, углубленных страданий, и я с энергией, всегда присущей мне, отдался ей… В отношении лично меня теперь злоба как-то стихла: созданное мною крупное культурное дело у всех на виду, и почти все утихомирились… Злобствуют открыто лишь так называемые «кирилловцы» за непризнание Матицей и мною великого князя Кирилла Владимировича императором, за то, что в библиотеке Матицы среди императоров не висит портрет «императора Кирилла». Но Бог с ними: вести борьбу с ними я не собираюсь». Постоянная работа в Русской Матице отнимала у Д.В. Скрынченко много сил и времени. В 1928 г. он выступал с докладами «Национальные задачи русской эмиграции» и «Славянское движение в России в канун русско-турецкой войны 1877-1878 гг.». В этой связи интерес представляет небольшая заметка, написанная Д.В. Скрынченко вместе с А.Д. Билимовичем. Отвечая на вопрос, что позволило сербам укрепить национальное сознание и не сломиться под напором турок, авторы полагали, что главную роль сыграла Сербская церковь и Матица Сербская. Поэтому создание Русской Матицы как младшей сестры Матицы Сербской, поможет предотвратить денационализацию русской молодёжи в эмиграции, а русская культура сможет в изгнании сможет сохраниться и выжить. Д.В. Скрынченко и А. Билимович поздравили Матицу Сербскую со столетием и выразили благодарность за помощь, без которой русской общине пришлось бы трудно.
Работа в Русской Матице была естественным развитием тех идей, которые Д.В. Скрынченко утверждал и проповедовал в России. Работу в Русской Матице он рассматривал как труд на благо будущих поколений. Но мешали раздоры, нежелание и неумение объединиться во имя общего дела. Вот запись от 9 января 1928 г.: «Матица отнимает у меня много времени и причиняет немало огорчений. Эмиграция ссорится, делает много интриг…» И далее: «Хотел было объединить все русские организации здесь, но это оказалось непосильной задачей: наклонность к ссорам и разделению среди русских оказалась сильнее, чем я предполагал». Д.В. Скрынченко ставил своей целью объединить все русские организации в Новом Саду, но задача оказалась невыполнимой. Стремление к обособлению, склоки и вражда, обострявшиеся статусом беженцев, подрывали силы эмиграции, ослабляли веру в будущее. «Дальше от них, дальше, – писал Д.В. Скрынченко, – зарыться в книги, в работу для нации, ее культуры, русской человечности, дальше от кирилловцев, от программочек…»
Д.В. Скрынченко испытал то амбивалентное отношение к эмиграции, о котором так проникновенно написал живший в изгнании А.И. Куприн: «Но всё нехорошее, что о ней можно сказать, совершенно поглощается тем, что она есть прямое следствие большевистского режима. По смыслу своего бытия, она представляет отрицание самого отрицательного, самого безмерно-злого явления в мировой истории – воинствующего русского коммунизма – и таким образом в глазах моих рисуется не отрицательным, а положительным явлением». Образ Родины, которую оставил Д.В. Скрынченко, был цельным и глубоким. Он хотел сохранить его, возможно, по этой причине он не принял проведенную советской властью модернизацию русской орфографии. Большая часть русских изданий за рубежом печаталась по старым правилам, которые напоминали о потерянной Родине. Стоит привести интересное наблюдение А.И. Доронченкова, согласно которому правые по убеждениям беженцы до конца следовали традиционным правилам орфографии, а левые – меньшевики, эсеры и сменовеховцы – довольно быстро перешли на новое правописание. Действительно, первой на новую орфографию перешла ежедневная сменовеховская газета «Накануне», издававшаяся с 1922 г. в Берлине. Так же, с применением старой орфографии, какую можно найти в дореволюционных книгах и журналах, написаны страницы дневника. Новую орфографию, введенную большевиками, русские эмигранты не приняли, потому что её использование рассматривалось как косвенное признание незаконной советской власти. Характерный факт: в начале апреля 1923 г. собрание Союза русских педагогов в Югославии приняло резолюцию по правописанию, в которой старая орфография связывалась с творчеством «великих писателей – Пушкина, Тургенева, Гоголя,
Достоевского – и учёных во времена расцвета русской науки, культуры и искусства». На самом деле модернизация русской орфографии была подготовлена ещё императорской Академией наук, но ввиду войны реформу отложили. Для большевиков почти готовая реформа оказалась ценной находкой – они получили возможность даже в орфографии подчеркнуть начало иных времён.
В Новосадском историческом архиве в рукописном фонде Русской Матицы историк русской эмиграции А.Б. Арсеньев обнаружил любопытные документы, которые проливают свет на работу Д.В. Скрынченко в Русской Матице. 11 января 1930 г. он отправил прошение Городскому совету Нового Сада, в котором просил выделить из городского бюджета 12 тыс. динар. Деньги требовались для приобретения книг – Матица содержала библиотеку с бесплатной читальней, аренда которой составляла боле 10 тыс. динар в год. Кроме того, как писал Дмитрий Васильевич, Русская Матица устраивает бесплатные лекции и готовит к открытию курсы русского языка для местного населения. Мы не знаем, что ответил Горсовет, но записи в «Дневнике» говорят о том, что местные городская администрация достаточно регулярно помогала Русской Матице.
Летом 1926 г. Дмитрий Васильевич побывал в Любляне, откуда направился на Адриатику. Пароходом он добрался до Сплита и переехал на о. Брач. Обстановка успокаивала и умиротворяла: «знакомых ни души, красиво, величественно, торжественно море, но … горестно: нет деток и жены». На следующий год Д.В. Скрынченко опять побывал в Сплите, где осматривал музеи и отдыхал на о. Брач. Кроме того, тем летом он посетил Дубровник и Сараево. Это, пожалуй, была самая насыщенная его поездка по стране. В начале июля 1928 г. после окончания учебного года Д.В. Скрынченко выехал в Любляну, где вместе с А.Д. Билимовичем принял участие в паломничестве на могилы похороненных близ границы с Италией русских военнопленных. В этом месте в 1914-1915 гг. русские военнопленные, число которых доходило до 30 тыс. человек, строили дорогу. Ими же была построена часовня. Вот что писал об этом Дмитрий Васильевич: «Вдруг перед нами предстала красивая часовня, построенная в русском стиле. Трудно пересказать то волнение, овладевшее мной; романтические горы, русский стиль часовни, могила «неизвестного воина» и… печальная русская панихида…» После панихиды и возложения венков на могилы приветственное слово сказал А.Д. Билимович. Среди выступавших был и Дмитрий Васильевич. «Всё-таки, – говорил он, – мне кажется, эти жертвы были не напрасны. Они подорвали тюрьму славянства – Австро-Венгрию. А почему мы, русские беженцы, рассеяны по всему свету? Мне кажется, и это не случайно. Наша миссия здесь, в первую очередь, – на благо России: здесь научиться патриотизму, нам его всегда не хватало…» Из Любляны Д.В. Скрынченко направился в Тржич на австрийской границе, где отдыхал неделю. Он опять побывал на озере Блед, откуда он выехал в Сплит.
Д.В. Скрынченко удалось собрать сведения о погибших в Австро-Венгрии русских военнопленных, а на собранные по подписке деньги благодаря Русской Матице на Успенском кладбище в Новом Саду и Петроварадинском военном кладбище были поставлены мемориальные восьмиконечные каменные кресты, которые, к сожалению, до нашего времени не сохранились. Вот записи из дневника: «И я считаю себя духовно удовлетворенным, что удалось мне собрать сведения о погибших здесь, бывшей Австрии, русских военнопленных: и поставить им два памятника, – один на Успенском кладбище в Новом Саде, а другой – на Петроварадинском военном кладбище». 13 октября того же года он подвёл итог: «Сегодня освящён второй памятник при многочисленном собрании русских и местных жителей; освящение совершал и хорошую речь сказал митрополит Антоний. Памятники сделаны по проекту инженера Ю.Н. Шреттера и под его наблюдением… Деньги на постановку памятников дали местные жители, которые вообще отнеслись сочувственно. Лишь свои, русские, и здесь мешали постановке памятников. Как мешали – не хочу говорить, Бог с ними. Дело сделано. Рассеемся ли мы, или умрем, но хоть эти памятники будут говорить о том, что русские эмигранты заботились здесь не только об устроении своей личной жизни...» В сентябре 1928 г. Д.В. Скрынченко как председатель отдела Русской Матицы получил приглашение участвовать в IV конгрессе Союза русских академических организаций, который проходил в Белграде с 16 по 23 сентября. На открытии присутствовали министры правительства и академики, представители дипломатического корпуса. На конгрессе работало 12 секций, было прочитано 145 докладов (из 94 по общественным наукам). В последний день работы конгресса делегацию участников принял король Александр. Д.В. Скрынченко посещал заседания исторической секции под руководством известного русского историка профессора Петра Михайловича Бицилли.
Пребывание за границей неизбежно ставило перед каждым русским беженцем вопрос о гражданстве. Отсутствие местного гражданства накладывало известные ограничения на деятельность беженцев, испытывал их и Д.В. Скрынченко, о чём неоднократно писал в дневнике. Перешедшие в югославское гражданство получали льготы – в их трудовой стаж зачислялись годы службы в России, равно как и время работы в изгнании. В 1928 г. правительство Королевства предложило русским беженцам получить гражданство «со льготами», однако большая часть эмигрантов отклонила это предложение и осталась в русском подданстве. Вместе с тем, обещание льгот иногда оборачивалось требованием сдавать квалификационные экзамены, и даже после их сдачи (что обижало многих русских, имевших высокую квалификацию) льготы задерживались, откладывались в «долгий ящик». С горечью Дмитрий Васильевич писал, что «вот прошло уже 2 года, а нам не только ничего не дано, но наоборот, вышел новый закон, по которому от нас требуется держание двух экзаменов... Выходит очень странно: обещали под условием принятия подданства, мы его приняли, а нам в результате показали фигу...»
Конец 20-х гг. – критический период истории Королевства СХС. 20 июня 1928 г. был убит глава Хорватской крестьянской партии Ст. Радич, что усложнило и без того не простые отношения между сербами и хорватами. Накануне Рождества 6 января 1929 г. король Александр отменил конституцию, распустил Скупщину и ввел в стране чрезвычайное положение, к власти пришло правительство во главе с Петром Живковичем. Перемены произошли и в Сербской православной церкви – 6 апреля 1930 г. скончался патриарх Димитрий, после которого новым Патриархом стал Варнава. А в 1931 г. была принята новая конституция, и государство стало именоваться Королевство Югославия. Все эти перемены не могли не отозваться на судьбах русских беженцев.
В конце августа 1931 г. исполнилось 30 лет педагогической деятельности Д.В. Скрынченко. По этому случаю о. Нил Малахов отслужил молебен, а вечером правление Русской Матицы устроило банкет, на котором было оглашено приветствие от правления русской колонии в Новом Саду и Сербско-Русского Благотворительного Общества. Вот его текст.
«Правление Русской Колонии в Новом Саду. 29-VIII-1931 г. № 1069: Милостивый Государь, Глубокоуважаемый Дмитрий Васильевич. Правление Русской Колонии Нового Сада приносит Вам искреннее поздравление со днем 30-летия Вашей педагогической деятельности. Давая свои знания детям, Вы, одновременно, своею любовью к ним и любовью к Родине, воспитывали интеллигентных честных патриотов. Ваша энергия и ученая подготовка расширили Вашу деятельность, и, приняв на себя редакторство в периодической печати, Вы несли свет и патриотизм среди взрослого населения Юга и Юго-запада России. Ваше изучение славянского вопроса и постоянный интерес Ваш к быту, истории и культуре Ближнего Востока нашли свое широкое применение в эмиграционный сейчас период нашей жизни, когда Вы, просвещая и воспитывая детей братского нам славянского народа, проводите в жизнь цель многих русских работников-идеалистов прежнего времени, – это культурное соединение и уравнение славянства; но и в этой работе не оставляете заботу о сохранении и внедрении черты русской самобытности в нашей эмиграционной молодежи, которую Вы, как Председатель Матицы нашей колонии, готовите к возрождению ими России. Мы знаем, что наша колония сегодня справит Ваш славный день. Примите уверение в нашем искреннем: уважении и преданности. Геронтий Г. д-р Харченко».
В этот день Дмитрий Васильевич получил приветствия и поздравления не только от своих друзей, но, что было особенно приятно, от сербских учеников, которые учились у него, помнили и сохранили добрую память.
Дмитрий Васильевич с учениками
В 30-х гг. взгляды Д.В. Скрынченко на русскую историю испытали влияние идей Ивана Лукьяновича Солоневича. В эмигрантских кругах на смену теории «официальной народности» пришла теория «народной монархии». В ней возрождалась архетипическая идея, согласно которой царь рассматривался как покровитель народа, защитник слабых и нуждающихся, утверждался принцип единения царя с народом без представительных учреждений и бюрократии. Эти идеи были сформулированы И.Л. Солоневичем, который утверждал, что монархия должна быть не сословной, а общенародной. Он считал, что дворянство «немыслимо не только в качестве носителя власти, но и в качестве её соучастника». Солоневич прекрасно понимал всю архаичность сословного строя в XX в., и в России видел «гниение дворянского правящего слоя, который и довёл Россию до революции». При этом он исходил из традиционного для консервативного дискурса принципа единства национализма и Православия, которое является основой монархической власти. Именно национализм как интегрирующий принцип должен стремиться к ликвидации сословий и каст. Вместо деления на социальные группы он предлагал принцип государственной службы, нечто вроде корпоративного государства с подчинением частных интересов общенациональным. Путь к бессословной монархии должен начинаться с диктатуры бонапартистского типа с последующим восстановление монархии. Дмитрий Васильевич был знаком с идеями Солоневича и писал, что он «во всех нас поднял веру в возрождение России и скорое свержение большевизма».
Будущее России, даже и находящейся под большевиками, Д.В. Скрынченко не мог не представлять великим – основу для этого давала только вера, потому что коммунистическая реальность, в которой оставались самые дорогие для Дмитрия Васильевича люди, была иной. «Не верю, – писал он, – чтобы эта катастрофа могла уничтожить Россию. Воскреснет она после своих страшных мук. Такою же верой исполнен только что появившийся роман известного П.Н. Краснова «Цесаревна» (1709-1762), который я только что прочитал». «Прочитал книги – Наживина «Кремль», возвращенца графа А. Толстого «Черное золото», «Петр I», С. Дмитриевского «Сталин». Впечатление – рождается там национальная Русь. И родится. Это, несомненно». «Иной раз, – писал он, – хочется крикнуть русской эмиграции – бодрее, не опускай головы, русского народа не убить. Тупицы и копеечники Европы расступятся и дадут ему его дорогу, ибо не в силах будут поставить ему преграды». Сильное впечатление на Дмитрия Васильевича произвела книга Н. Огнева «Дневник Кости Рябцева». Эффект этого произведения, которое не отличалось высокими художественными достоинствами, заключался в том, что в нём была показана обновлённая Россия, в которую хотелось верить эмигрантам. Д.В. Скрынченко внутренне глубоко сочувствовал возрождению страны, памятуя о её внутренней неевропейской силе, которая самобытна и оригинальна. В чём мог видеть Д.В. Скрынченко величие России при социализме? Понятно, что он не мог в принципе смириться с антирусской сущностью нового режима. Но большевизм был реальной силой, которая навела порядок и почти восстановила границы бывшей Империи. Кроме того, радикальное изменение социального строя, исчезновение дворянства и остальных сословий, распространение грамотности – всё это не могло не привлекать симпатии части эмигрантов. Конечно, цена перемен была беспредельно высока, но они были, и некоторая часть эмиграции не могла их не приветствовать.
К середине 30-х гг. в результате мучительных размышлений сформировался взгляд Д.В. Скрынченко на возможное будущее России: «По-моему, если русский народ хочет иметь такое государство, которое он имел, то должен сделать следующее: отказаться от республиканской формы правления с ее жалким «демократизмом», отказаться от монархии с ее безразличным отношением к главенствующему, т.е. русскому народу, на долгое время, приблизительно лет на 100, должен установить у себя беспощадную диктатуру не партии, не личности, а русского народа: всё в государстве должно быть лишь в руках русских, все чиновники, особенно на высших постах должны быть лишь русские, инородцы могут приниматься лишь на маленькие и то незначительные должности, вроде здешних контрактуальных чиновников, каковыми являемся в большинстве мы, русские, язык государственный и литературный может и должен быть только русский и, конечно, прежде всего русская школа. Никакой другой школы быть не должно». Его позиция не учитывала многонационального состава России и была нацелено на создание этнократического государства, что предполагало растворение нерусского населения в русском. Опыт XX в. показал, что реализовать такого рода идеи мирным путём невозможно.
В начале января 1932 г. Д.В. Скрынченко был в Белграде на годичном собрании Русского педагогического общества, во главе которого стоял профессор П.А. Доброклонский. Положение русских учителей было плачевным. «Бедные русские педагоги из всех сил бьются, чтобы добиться уравнения в правах и, значит, в материальном обеспечении с югославянскими педагогами-сербами, хорватами, мадьярами, немцами. Но, увы, горе побеждённым, хотя бы побеждённым за Сербию…» Собрание постановило «энергично хлопотать о том, чтобы русских преподавателей, окончивших высшие учебные заведения, принимали без экзаменов на работу. На следующий год Д.В. Скрынченко вновь участвовал в годичном собрании Русского педагогического общества. И опять его вывод о статусе русских педагогов в Югославии был безотрадным: их положение является бесправным и необеспеченным. Подтверждением столь горестного итога стало уменьшение зарплаты русским преподавателям примерно на 10 процентов. В том же году жалование русских педагогов было ещё уменьшено на 20 процентов, а всего на 709 динар в месяц.
Многие страницы дневника Дмитрия Васильевича посвящены вопросу о прекращении конфликта между «Белградской» и «Парижской» православными церквями. В сентябре 1934 г. в Сремских Карловцах собрался Архиерейский собор Русской Православной церкви за рубежом. В разговоре с митрополитом Антонием Д.В. Скрынченко высказал ему пожелание, чтобы с митрополита Евлогия было снято запрещение богослужения. Об этом же Антония просили и другие представители мирян. Многие члены Собора, прежде всего сам Антоний, полагали, что Евлогию следует прибыть на Собор для обсуждения возникшего кризиса. Д.В. Скрынченко подписал вместе с профессорами А.И. Шеншиным, С.В. Троицким и Н.Н. Глубоковским телеграмму Евлогию следующего содержания. «Делегация ряда русских общественных организаций, после посещения Патриархи Сербского и Архиерейского Собора, умоляет Вас и Ваших викариев отозваться на призыв Патриарха и Собора и прибыть на Собор для совместного братского обсуждения вопроса восстановления церковного мира». На ужине, который проходил в Русском офицерском собрании, Д.В. Скрынченко говорил, что необходимо «созвать собор с участием мирян, как это было на соборах Московском и Украинском, каковой собор теперь был бы особенно нужен для прекращения крайне вредного церковного раскола… и нам, мирянам, небезразличен этот раскол, наоборот – он доставляет нам тяжкие душевные мученая. Мир в Церкви должен быть достигнут какою угодно ценою и прежде всего необходимо снять запрещение с митрополита Евлогия без всяких условий». Раскол в русской церкви носил политический характер, что отмечали многие, в том числе и бывшие русские дипломаты в изгнании. Так, В.А. Маклаков писал Е.В. Саблину в сентябре 1938 г., что «разошлись наши церкви специально на политическом вопросе, и что это разделение поддерживается той же самой политикой…»
Годы шли своей чередой, эмиграция старела. В середине октября 1935 г. в Белграде праздновался 50-летний юбилей священнослужения митрополита Антония. Вот что записал в дневнике Д.В Скрынченко: «13 октября был на торжестве по случаю 50-летия служения в священных чинах митрополита Антония. Прибыл в Белград прямо к обедне, которая должна была служиться в патриаршей соборной церкви. Церковь ещё была полупуста. После 9 часов принесли на кресле митрополита Антония; несли архимандрит Феодосий и диакон; печальное зрелище. Служба с молебном закончилась ровно в час дня. Простоял я с трудом… После приветственной телеграммы великого князя Кирилла Владимировича архимандрит Феодосий почему-то затянул «Боже, Царя храни». После других телеграмм вел. княгинь Анастасии к Милицы Николаевны начались обычные приветствия; любопытно, что Рклицкий, перед чтением телеграмм Кирилла Владимировича и княжон приказал: «встать»..., точно публика была настолько не воспитана, что сама этого не сделала бы. Мое впечатление таково, что будь на месте Антония другое более выдающееся лицо, но не дворянского происхождения, то таких приветствий не было бы. Митрополит или впал в совершенное детство, или был настолько уморён, что безучастно смотрел на происходящее, и не издал ни одного звука, только иногда плакал, когда, вероятно, приходил в себя; даже не поблагодарил за приветствия по окончании торжества. На следующий день был назначен банкет в ресторане «Аквариум»; я не пошёл, видя, что кирилловцы захватили торжество в свои руки». К сожалению, склоки и раздоры составляли горестную сторону жизни русских эмигрантов. Покинув Родину, русские сохраняли нетерпимость, убеждённость, что истина одна, и она уже постигнута. Крайний догматизм наслаивался на политические утопии, которыми долго жили эмигранты первой волны. Очень точно охарактеризовал духовную ситуацию в эмигрантской среде Н.А. Бердяев: «Свобода мысли в эмигрантской среде признавалась не более чем в большевистской России. На меня мучительно действовала злобность настроений эмиграции. Было что-то маниакальное в этой неспособности типичного эмигранта говорить о чём-либо кроме большевиков, в этой склонности повсюду видеть агентов большевизма»...
Продолжение следует
